© 2005. Театральный художник Глеб Фильштинский
Глеб Фильштинский
@ Пишите письма!
Representation:
JL Artist Management

Все интересы Глеба Фильштинского представляет агентство: JL Artist Management

lukjanova@jl-artistmanagement.com
jl-artistmanagement.com

Fredericiastr. 10C
14050 Berlin
Tel./Fax: +49 30 30830820
Mobil: +49 172 655 20 85

«Евгений Онегин»

Большой Театр России

Премьера состоялась 01.09.2006
Постановка и сценография - Дмитрий Черняков

Лучшая работа художника по свету в музыкальном театре

Лучшая работа режиссера

Лучшая работа художника по костюмам в музыкальном театре

 

Скачать телеверсию спектакля можно по ссылке - http://intoclassics.net/news/2012-03-14-10198

Эту премьеру ждали как-то особенно возбужденно. Ползли по Москве нелепые слухи о том, что Татьяна будет писать Онегину по SMS-почте и все такое прочее. В общем-то неудивительно - режиссер Дмитрий Черняков, всевозможными "Золотыми масками" всякий раз награждаемый, считается у нас новатором и главной надеждой на обновление оперной сцены. А все же ему не позавидуешь - с каким грузом ответственности дело иметь пришлось. Пушкин, как известно, давно уже - наше все, да и Чайковский от него не отстал по части всеобщего умиления, опера "Евгений Онегин" знакома с детства даже не самым заядлым операманам, ну а Ленский в меховой шапке пирожком, поющий "Куда, куда вы удалились", неизменно вызывает слезы восторга у чувствительных дам всех возрастов. Со всем этим набившим оскомину штампом надо было что-то делать, вот и ждали от Чернякова скандала.

Режиссер-радикал к любимой всеми опере отнесся с деликатностью, ставшей в итоге стилем новой постановки. Пушкинскую эпоху на сцене, конечно же, воспроизводить не стали, но и в наши дни действие не перенесли (художник-постановщик спектакля - все тот же Дмитрий Черняков). Время действия скорее абстрактно - длинные платья (костюмы Марии Даниловой), изящная мебель, хрустальные люстры. Но точнее всего это - чеховское время, и даже способ рассказа тут - абсолютно чеховский. В спектакле Чернякова люди обедают, только обедают, а в это время разбиваются их судьбы. Картинки поразительной красоты, придуманной режиссером (подлинным соавтором тут выступил художник по свету Глеб Фильштинский), собственно говоря, хватило на весь спектакль. В центре камерного, строгого интерьера - большой овальный стол, вокруг которого и разворачивается действие оперы. Хор поселян и знаменитая варка варенья превращены в шумное, многонаселенное застолье, где все перекрикивают друг друга, время от времени взвизгивают и никого, в сущности, не слушают. Татьяна и Ольга, сидя спиной к залу, покорно поют свой дуэт, обращенный к гостям. Мамаша Ларина (с отменным юмором сыгранная Маквалой Касрашвили) и старая нянька (Эмма Саркисян), не обращая на девушек никакого внимания, раз от раза повторяют: "Привычка свыше нам дана". И эта странная, почти пугающая какофония в первой же сцене являет живую жизнь взамен привычной и все еще для кого-то сладостной оперной вампуки. Черняков очень постарался, чтобы массовка, почти постоянно на сцене присутствующая, была не безликой однородной массой статистов, здесь (в точности по Станиславскому) едва ли не у каждого своя роль и свой, иногда доведенный до гротеска облик.

Марина Зайонц  // Итоги, 11 сентября 2006 года


«Главная русская опера главного русского композитора на главной сцене страны», с которой постановщики (помимо режиссера еще художник по костюмам Мария Данилова, художник по свету Глеб Фильштинский и дирижер Александр Ведерников) в течение репетиционного процесса, по их собственным словам, «снимали крем», явилась в образе насмешливой и резкой, трагикомической и щемящей камерной драмы.

Место действия - камера. Комната. Густой, темный, тяжелый желтый с коричневым отливом цвет стен, который лично мне запомнился еще по картинкам в сталинской «Книге о вкусной и здоровой пище» и до сих пор вызывает ассоциации с густопсовой фальшью благополучия, кажется одновременно красивым и давящим. Огромные окна и двери с филенкой не отменяют ощущения катастрофической закрытости пространства под нависающим беленьким потолком. В конструкции и оформлении этого пространства заметны марталлеровские интонации - дворянство, мещанство, какой-то вневременной образ замшелой или замершей архитектурной красоты, населенной пошловатыми обыденными людьми с их раскрасневшимися от салата и водки рожами или натуральным безысходным страданием.

Время действия - не Пушкина, но скорее Чайковского и даже Чехова (плавные переходы из предсимволистских времен в какие-то 30-е годы ХХ века не отменяют цельности образа).

В центре действия - огромный овальный стол, главная мизансцена - застолье. Или то, что от него осталось.

Первая картина с сахарным дуэтом Ольги и Татьяны «Слыхали ль вы...» сразу огорошивает - и не только тем, что девушки поют спиной к публике и лицом к столу (к тем, кто их в этот момент реально слушает). Ошеломляют именно эти лица за столом - фальшивые, пьяненькие, живые, умиленные, страшноватые, жующие, спящие. Сразу видно, что под их храп, чавканье и гогот все нехорошее здесь и случится. И Ларина - не бледная ходульная мамаша, а сильная женщина, властное посмешище. Она открывает рот вместе со своими девочками, она борется за их успех, она срывается на рыдания под заведенную за столом заунывную «Болят мои скоры ноженьки» и пляшет с мужиками на балу, пока не повалится на пол (блестящая роль Маквалы Касрашвили, без которой спектакль многое теряет). И Ольга - просто стерва, ее насмешливость доведена до предела, а «неспособность к грусти томной», кажется, вызывает в ней самой то ли черную зависть, то ли иступленное озверение. «Подобно ветреной надежде/ Резва, беспечна, весела» она поет со сжатыми от злости кулаками (тщательно сделанный образ и темный вокал Маргариты Мамсировой).

Татьяна - главный предмет споров между теми, кто спектакль принял, и теми, кто в нем засомневался. В исполнении потрясающей Татьяны Моногаровой она - сумасшедшая. Как героиня Татьяны Друбич в фильме «Москва». У Екатерины Щербаченко (свежий красивый голос, нежная игра) этого нюанса нет, однако так или иначе Татьяна здесь как все прочие - кукла, но это кукла с гримасой мертвенного безразличия, иступленной любви и тихого страдания. Ленский (поразительный Андрей Дунаев, невероятно трогательный Эндрю Гудвин) - кукла пылкая, добрая. Ольга его не любит, тихо ненавидит, злобно жалеет. Прочие над ним ржут, не скрываясь, Ларина по нему плачет и дает ему оплеуху. Он перехватывает у Трике его бесподобные куплеты, поет их сам, выставляет себя совершеннейшим клоуном (что на всем этом кукольном театре выглядит совсем уж полнейшим издевательством), к всеобщему удовольствию смеется над Татьяной, торчащей среди клоунов как именинная свечка, выходит (вылетает с треском) из кукольного формата - и вот убит. Но как.

Дуэли нет. Есть марионеточная перебранка жалкого Пьеро и бодренького Буратино, сожалеющих о том, что им предназначено. У них на двоих одно (чеховское!) ружье, и вслед за потасовкой - «случайный» выстрел в пузо, на глазах у изумленной толпы («Теперь - входите!», отчетливо выпевает за минуту до этого Зарецкий). На столе - грязная посуда и Ленский.

Онегин - разный у двух исполнителей. Блистательный фарфоровый франт у Мариуша Квеченя и потертый нелюдим у Владислава Сулимского. Но и тот и другой превращаются в финале в Ленского, причем Онегин Сулимского и сам определенно оказывается несчастным сумасшедшим. «Позор!.. О жалкий жребий мой!» - это осечка пистолета, несостоявшийся суицид, стеклянные глаза, обращенные вслед уходящим Гремину с Татьяной.

И это не все действующие лица и исполнители: тетка, жующая пирог у стены, уморительно-восхитительная старуха со следами былой красоты, выслушивающая предсмертную арию Ленского, «девицы-красавицы» - подслушивающие и подсматривающие горничные, студенистые официанты (точь-в-точь из современного московского ресторана) на петербургском балу, человек, который спит, тетка, которая стоит. Спектакль наполнен таким невероятным количеством деталей, лиц, едких подробностей, прорисованных точно и метко, что при всей статике неменяющихся декораций (есть только одна смена цвета с желтого на мрачный красный) он весь живет, движется, колет, смешит и угнетает.

Здесь разлита любовь. То есть - ее реальность. Здесь все - отвергаемые и отвергающие, соблазняющие и соблазняемые, покупающие и покупаемые, заключающие компромиссные браки или вылетающие с треском из театра, из конвенции, в которой любовь - счастливая и приторная истома, заканчивающаяся сладкими узами и сахарными отпрысками.

Безрадостная, точная и потому даже одухотворенная картина, озвученная превосходно играющим и поющим хором, аккуратной, не кремовой игрой оркестра в степенных темпах (часто хотелось больше дыхания, большего богатства красок и тембров, но Александр Ведерников заранее предупредил, что первая редакция проста, не пышна и лаконична, вся необычность, наверное, этим и объясняется) и яркими, сильными вокальными работами, некоторые из которых звездны (такой Татьяны, как у Моногаровой - европейского не только уровня, но и толка, - на горизонте больше просто нет).

В день первого показа стало известно, что спектаклем заинтересовался интендант Парижской оперы Жерар Мортье (с условием участия Андрея Дунаева и Мариуша Квеченя), также его собираются показывать в Латвийской национальной опере и других театрах, но пока это планы. Сейчас же очевидно, что черняковский спектакль со всеми его спорными нюансами и стройным, почти безупречным рисунком - это на редкость настоящий театральный текст и реальный успех пореформенного Большого театра в русском репертуаре.

Юлия Бедерова // Время новостей, 4 сентября 2006 года